Терн (Марьяна Скуратовская) (eregwen) wrote,
Терн (Марьяна Скуратовская)
eregwen

Categories:

Zal, zal serce placze...

Беата-Изабелла, дочь графа Леона Потоцкого, супруга князя Кароля Радзивилла, была женщиной, аристократкой, женой, матерью, хозяйкой - и все эти пункты были на первом месте. Она была католичкой и полькой - а вот это уже было на втором. Так было, и нет смысла спорить, что важнее.

У неё было, кем и чем гордиться.
Дедом, Северином Потоцким, основателем Харьковского университета, сенатором, блестяще образованным человеком.
Мужем, добрым, спокойным, основательным человеком, ратовавшим за процветание не только и не столько собственное, сколько "родного края". Своих земель и тех, кто живёт на них, губернии, страны. Он не смотрел назад, он смотрел вперёд.
Сыном Генриком, который удивительным образом сумел соединить в себе качества истинного рыцаря, из тех, кто жил столетия назад, и способности учёного, из тех, кто кто будет жить и работать десятилетия и столетия спустя. Дочерьми, Барбарой и Каролиной. Хрупкими, как хрусталь, но такими же твёрдыми. Разбить - можно, сломать или согнуть - нет.
Да, у княгини Беаты было трое детей, и, как в сказке Ганса Христиана Андерсена, написанной четыре года назад, в 1859 г., были они в точности "розой, лилией и бледным гиацинтом".

У неё был дом. Как скажет она однажды господину Эшенбергу, "этот наш замок совсем молод - ему всего четыреста лет". А ещё дом - это не только задние, но и люди. Отец Зигмунт, управляющий пан Адам Анджей Павликовский, компаньонка княжон Катаржина Красицкая, служанка Акулина... И школьный учитель Франтишек Челмицкий и его сестра Агнешка - они тоже были "свои". Своим прощаешь многое, знаете ли.

1862-ой год прошёл быстро, а 1863-ий - ещё быстрее.

Рождественская месса, которую ждали так долго, что нетерпение превратилось в долготерпение.
Переправа через реку - место настолько не благоустроенное, что единственная причина, по которой княгиня не написала жалобу, было нежелание, чтобы другие узнали, как она там поскользнулась, и... "из грязи в князи". "Зато ты не упала в грязь лицом", - мудро замечает супруг.

Раут в поместье - яркие газовые фонари, бокалы, черные фраки и белые манишки мужчин, такие же тёмные наряды дам. Шорох шёлковых юбок, разговоры о политике, женский шёпот, разговоры о политике, снова и снова наполняемые бокалы, разговоры о политике, элегантный господин Эшенберг и увлечённый господин Одинцов, разговоры о политике... Дамам надоедает и они предлагают игру в фанты.
"Прочесть стихотворение" - и пан Адам поёт дивную, такую уместную песню. "Прочесть монолог Ромео" - и пан Франтишек трогательно краснеет, увидев, что за приз ему вручили (книгу весьма фривольного содержания). "Станцевать несколько па народного танца" - и собственный супруг коварно протягивает пани Беате руку, так что приходится даме обойти коленопреклонённого кавалера в мазурке. "Сказать комплимент каждой из пристутвующих дам" - о, это было самым сложным заданием... И снова разговоры о политике. Перемежаемые разве что разговорами о будущей железной дороге.

"Хмурое утро". Поздний завтрак. Ливень ли, гроза - на обеденном столе всегда порядок. Бело-зелёная скатерть, белые и зелёные салфетки, белый сервиз, сияющие серебряный чайник и ложки, подсвечник... Разве что кто-то из дам оставит свой веер, книгу или кружевные перчатки. Вы думаете, это мелочь? Но потом, когда пани Беату события застанут врасплох, и станет ясно, что пора быть готовой к расстрелу, она подойдёт к столу и наденет перчатки. Потому что безупречным нужно выглядеть всегда, и в жизни, и в смерти.

Но до этого ещё далеко. Бурные страсти кипят, но пани Беата о них разве что догадывается, оставляя решение за мужчинами своего дома - мужем, сыном, ксёндзом. Она принимает гостей, а затем, дождавшись возвращения из города дочерей, сама отправляется туда с визитом - к госпоже Потоцкой, своей дальней свойственнице, и гостящей у неё фройляйн Элизабете Закс.
Тихий, очень уютный дом - крошечный, но оттого ещё более уютный. Тёзка княгини, Беата, служанка в доме, мила и услужлива. Хозяйка и её гостья - чудесные женщины. За окном то льёт дождь, то сияет солнце. Пани Беата почти спокойна, почти счастлива - её беспокоит только, не заждались ли её дома. Но из окна она видит спешащего куда-то по делам сына, и собирается вернуться домой вместе с ним. Князь, оказывается, тоже где-то здесь, то ли в канцелярии, то ли в казначействе. Мы отправимся все вместе?..

Шум, взрыв, дым. Пожар. Из окон дома госпожи Потоцкой виден густой белый дым, который скрывает почти всё. Генрик бросается на помощь, а она сама... "Оставайтесь здесь, матушка". Ждёт. А что ещё остаётся. И поверить пятнадцать минут спустя, что одним из поджигателей жандармерии окажется Франтишек Челмицкий, смертельно раненый и только что скончавшийся в больнице, совсем нетрудно, но очень больно. "Что, что я скажу его сестре?.. Глупый, несчастный мальчик.."

Да, они отправляются домой все вместе, пани Беата с мужем и сыном и отец Зигмунт - под охраной двух полицейских. По пути князя вызывают по делам, и все остаются ждать его в помещении канцелярии. Да, господин Сорокин, не будь княгиня княгиней, за фразу "что-то здесь находится слишком много людей", вы бы получили другой ответ...
И кто знает, случилось бы то, что случилось, не будь по пути в поместье этой вынужденной задержки.
Это была не явь, а кошмарный сон - один выстрел, второй, третий, десятый... Падает раненый Кароль, падает рванувшийся к стрелявшему отец Зигмунт, падает опередивший его Генрик. Две страшные минуты пани Беата думает, что потеряла сына и духовного отца, и, возможно, останется вдовой. Потом оказывается, что все они всего лишь тяжело ранены. "Всего лишь". Так страшно она не кричала ни до, не после. "Помогите" - и помощь приходит. После того, как всё уже случилось. Всё это - в двух шагах от казарм, в трёх - от канцелярии, казначейства и Храомовой площади. Среди бела дня. И белое лицо панны Агнешки, которой княгиня говорит о потере брата, уже не пугает её. Она разучилась бояться. Самое страшное уже случилось. Вернее, едва не случилось.

Её не пускают в больницу, и она смиряется, понимая, что там и так слишком много людей. Фройляйн Элизабет уводит её обратно, к госпоже Потоцкой, и там пани Беата вместе с дочерьми остаётся ждать. А пока приходится подвергнуться процедуре переписи - и сделать это нужно сейчас, ведь в поместье никого, наверное, не осталось... "Ваше отчество? - Моего отца звали Леон, или, по-вашему, Лев. Запишите, как Вам удобнее. - Так как же?" И непривычные губы с трудом выговаривают почти по слогам: "Ле-о-нов-на". Дочери сидят рядом. "Ваше звание? - Княжна. - Род занятий? - Дарить миру прекрасное."
"Что это за выстрелы?!" Господин Сорокин, не отрываясь от своих записей, спокойно: "А это восстание". Служанка Акулина всплёскивает руками, и иронично восклицает: "Ах, восстание! А я-то уж заволновалась..." Браво, Акулина.

Но наконец пани Беату пускают в больницу. Самые дорогие люди ей живы, а всё остальное - неважно. Даже то, что милейший гость из Петербурга, господин Эшенберг, оказывается чиновником по особым поручениям, облечённым всей полнотой власти. Госпожа Потоцкая и фройляйн Закс обижены и возмужены - он не тот, за кого себя выдавал. Пани Беата спокойна - как он мог поступить иначе? И именно ему и адресовано заявление о случившемся нападении. Не уберегли нас, так сберегите других мирных жителей. Уж они-то ни в чём не виноваты.

Семья снова возвращаются в поместье, на этот раз пани Беата напрочь отказывается идти, кроме как в кольце охраны. Люди, стрелявшие в ксёндза, способны на всё. И удивительно мирная картина - идеальный порядок в поместье и хлопочущая по хозяйству Акулина действуют на душу, как истинный бальзам. Жизнь продолжается. Тихо и мирно...

Ровно до тех пор, когда вернувшийся из корчмы пан Адам, ходивший туда взимать арендную плату, не приносит вести о том, что корчма захвачена повстанцами. А вскоре приводят и раненого повстанца. Вместе с известием о том, что корчма вырезана.

Падает железный топор, отсекающий одну жизнь от другой. "Ах, мы должны его спрятать!" - это, кажется, Агнешка?.. Спрятать кого - вот этого убийцу?! Раненый полулежит в кресле княгини и хрипит. "Они набросились на нас..." Если бы он не был ранен, то получил бы пощёчину. За эту омерзительную попытку оправдания. Там были женщины в этой корчме, женщины и безоружные, мирные мужчины. Евреи. Жиды. Люди, которые, арендуя землю у Радзивиллов, вступили "под их руку". Наши люди. Которые вынуждены были обороняться, спасая свою жизнь.
И теперь помогать тем, кто осмелился прийти сюда, требуя помощи и какой-то присяги, будучи сам при этом в крови по горло?.. Да как вы смеете?! И - да, если за неповиновние и отказ принести присягу вы готовы стрелять в нас - стреляйте. Выбора нет ни у нас, ни у вас, кем бы вы ни были.

Но выбор, оказывается, есть. Как ни странно, раненный "повстанец" уходит. Его знамя остаётся. "Спрятать!" - это снова панна Агнешка. "Сжечь" - а это княгиня. "Сжечь польское знамя?!" "Это не польское знамя. Это знамя убийц, и ему не место в моём доме". Хотите - прячьте. А я не буду марать об него руки. Гордое знамя гордой страны замарали кровавыми отпечатками такие как... этот. Поляк? О, нет. Позор нации.

Минуты складываются в часы. Корчмари, оказывается, ещё живы, и ксёндз с паном Адамом спешат оказать им помощь, а из слов мечущегося Генрика пани Беата понемногу осознаёт, что и он тоже... Повстанец. Как и Станислав Нежельский, польский офицер. Он приходит к нам ради панны Катаржины - оказывается, не только. Что же, и он - такой же, как "они"?..
Но поручик Нежельский, глядя в глаза пани Беате, даёт честное слово, что на руках его нет крови невинных. И она понимает, что будет молчать, когда сюда придут - а они непременно придут - русские власти. Да, княгиня хочет, чтобы Польша была свободной, процветающей, мирной страной. Но это недостижимо. Сейчас. И без крови. Господи, как больно рвать себя на части!
Поручик Нежельский медленно склоняется над её рукой, и пани Беата уходит в дом. Скоро придут русские, защищающие их от поляков. Чужие от своих. Хорошо, что не приходится лгать - только умалчивать.

Нельзя ли стать счастливыми без всего этого?.. Нет, нельзя. Восстание подавлено, и военное положение отменено. А как жить дальше?

Наступает вечер. Снова зажигаются газовые фонари, и снова звучат голоса. Вот только от голоса Генрика, чьи надежды пошли прахом, становится больно. И отец Зигмунт служит мессу, и мы вспоминаем Франтишека, и слушаем проповедь, и на душе становится немного легче. Делай что должно, и будь, что будет.
Госпожа Потоцкая и фройляйн Элизабет приходят в гости, сопровождающий их господин Сорокин обсуждает вместе с князем и паном Адамом железную дорогу, на строительство которой наконец получено разрешение, а пани Беата пытается понять, что будет завтра.
Генрик и эта девочка, Даниэла Брыльська ("повстанка" - ах, девочка, не женское лицо у восстаний) хотят удалиться от мира. Удар настолько силён, что княгиня всё ещё не в силах его осознать. Но, может, и не придётся, если в Кракове его убедят, что служить церкви можно и в миру. Не оставляй нас, Генрик...

Значит, мы поедем в Краков все вместе. А потом вернёмся. Ведь единственное, что нам осталось - это мы сами.
Tags: РИ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 42 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →