Терн (Марьяна Скуратовская) (eregwen) wrote,
Терн (Марьяна Скуратовская)
eregwen

Отчёт с игры "Осквернённый Шир"

Возвращается Дедидах. Новость, которую он приносит, едва ли не похлеще предыдущих. Он что-то сделал для Громадин (что-то, связанное с сортирами, мы тщетно пытаемся понять, что именно). Заплатить ему они не заплатили, хотя обещали, но вместо денег предоставили ему нору арестованного мэра. Всего за один дукат!

Дедидах просто расцвёл – ещё бы, теперь у него есть не скромная норка, как в Бренди-холле, а большая красивая нора в городе! Я смотрю на него со смесью ужаса и жалости. Это чувство будет преследовать меня всё оставшееся время...
Все попытки объяснить, что это неправильно и, мягко говоря, некрасиво, отскакивают от упрямца, как горох от стенки. Он просто не понимает, «что в этом такого!» Он же работу сделал? Сделал. Денег ему не дали? Не дали. Зато дали нору!

А то, что бывший хозяин сидит в тюрьме, и только это дало ему возможность там поселиться... Ну и что. Мэру, конечно, плохо, но ему-то, Дедидаху, хорошо! И не может быть, чтобы мы не радовались. Ну почему вы, хозяйка, не радуетесь за меня? И вы, хозяин Сарадок. Ну почему? Вы что, завидуете мне? Да, завидуете? Потому что у меня теперь есть такая нора?..

Слушать это и горько, и смешно одновременно. Дурачок! Ты польстился на их обещания, а что если и с тобой поступят точно так же? Но Дедидах ничего не хочет слушать. И в конце концов Сарадок твёрдо заявляет, что у него есть выбор. Или оставаться с нами, вернув это злосчастную нору, или уходить. Мы здесь, в Бренди-холле, по-прежнему признаём только Тана, а никак не новую власть. Поэтому – выбирай.

Дедидах растерянно смотрит на нас, пытаясь понять, почему мы его «выгоняем». Ведь он же хотел как лучше! Ведь у него теперь своя чудесная нора...

Супруг не выдерживает. У него и так в последнее время не всё в порядке со здоровьем, а тут исчезновение сына, да ещё все эти события... И, наконец, Дедидах. Последняя капля. Внезапно Сарадок валится на землю – сердечный приступ! Я бросаюсь к нему, и, борясь со слезами, уже без всякой жалости кричу Дедидаху: «Уходи! Уходи – не видишь, до чего ты его довёл!»

Дедидах уходит, а мы относим Сарадока в дом. Всё было и так неважно, а стало ещё хуже. Что делать?...

***

Этот вопрос мучает нас всё больше. Недавно вернулся Бенедикт, и, о ужас, у него сломана рука. Громадины его избили! Он рассказывает, что Тан готовится собирать ополчение, но что мы можем поделать, кого послать? Сарадок болен, у Бенедикта рука ещё не срослась... В сущности, только наш садовник Робин и кузены Мармадас с Даскаласом – вот и все способные на активные действия мужчины Брендибаков, остальные – даже не совершеннолетние. Да и то с Мармадасом последнее время творится что-то странное – Хенрика и девочки жалуются, что он разговаривает сам с собой и порой «не в себе». Закрыть ворота и не пускать, как говорил Сарадок? А если взломают?

И как раз раздаётся стук. Снова пришли! Хильда, я и Ипомея буквально гоним нашу молодёжь за Городьбу, куда-нибудь на опушку Старого Леса. Вместе с ними отправляется и Мармадас – главное, чтобы он проследил там за ними и не дал вернуться раньше времени. Что бы сейчас здесь ни случилось, мы будем чувствовать себя лучше, зная, что дети в относительной безопасности.

Это ширрифы, а вместе с ними – кто-то из Громадин. Нам предстоит «конфискация» и «распределение». Они забирают нашу еду! Громадины деловито снуют по дому, собирая и ссыпая в мешки всё, что находят на столах, столиках и шкафах, а мы только растерянно смотрим. Они забирают еду!..

Ширрифы осведомляется, сколько нас тут живёт, велят достать большие миски, и насыпают в них что-то тёмное, похожее на червяков. Еду забирают у всех, а потом поровну делят. Но почему делят не то, что собирают, чудесные ширские продукты, а выдают вот эту гадость, которую, наверное, и есть-то нельзя?.. Нам велят не соваться и не задавать глупых вопросов.

Громадины и ширрифы уходят, а мы пытаемся прийти в себя. Сажать в «тюрьму» – это ужасно, но отбирать еду – не лучше. Что же это за слово такое, «конфискация»? Мы обсуждаем, пытаясь понять, и я отстаиваю свою версию – это, наверное, «конфетскация». Ведь, помимо прочего, конфеты тоже отбирают...

***

Пытаемся пообедать, но даже есть особо не хочется (неслыханное дело для хоббитов!), поэтому готовим на скорую руку что-то лёгкое. К концу обеда приходит... Дедидах. Он волнуется, как там любимый хозяин. Да, а кто, спрашивается, его до приступа довёл? Но оставить Дедидаха голодным у меня не поднимается рука. Я накладываю еду в миску и отношу туда, куда он сел – к очагу. Смотреть на него, одиноко сидящего там с миской на коленях, очень грустно. Но я снова напоминаю себе, почему пришлось его выставить. Это помогает мало.

Впрочем, вскоре Дедидах снова доводит меня (и, подозреваю, остальных) до белого каления. Начинаются те же разговоры о новой норе, те же попытки объяснить неприглядность ситуации... Может, пререкались бы и дольше, но нас прерывают явившиеся Громадины.

На этот раз они требуют, чтобы с ними отправился кто-нибудь из наших мужчин, «на строительство», как он говорят. И забирают Бенедикта. Бенедикта, у которого едва успела срастись сломанная рука! А нам остаётся только бессильно наблюдать. Дедидаха они забирают тоже...
Мы закрываем за ними ворота, и смотрим друг на друга. Кого Громадины заберут в следующий раз? И что мы будем делать – стоять и смотреть, как нас уводят одного за другим, словно овечек на бойню? Тем более, уже не раз и не два до нас доходили слухи об... убийствах. Подумать только, убийствах!

А что мы можем? Если мы признаём власть Тана, а Тан призывает к сопротивлению (кто же принёс нам новость, что Туки осаждены в своей норе?..), значит, моральное право что-нибудь делать у нас есть. Другое дело, что нет возможности. Сарадок почти не выходит из своей комнаты. Я, Хильда, Ипомея, Марго, Робин с Ромашкой, Даскалас, дети – как же мы можем сопротивляться?.. Кто-то предлагает накинуться на Громадин всем скопом, когда они придут в следующий раз, если их будет не больше двух. Ну и? «Свяжем и спрячем в Старом Лесу». Да, и их придётся кормить и охранять... А потом придут другие. «Тогда что нас остаётся? Молча сидеть? Они сильны, да, но глуповаты. Вот бы использовать эту глупость как-то. Но как?..»

Мы так и не успеваем ничего придумать, когда приходит Артания Болджер, наша целительница. Она осматривает Мармадаса, а потом я приглашаю её к Сарадоку. После осмотра она готовит ему лекарство, и оставляет мешочек с лекарствами мне, на будущее.

Артания, оказывается, едва ли единственная, кого пускают в тюрьму – чтобы лечить заключённых. И она же берётся передать письмо в Тукборо. Я быстро пишу брату, описывая события в Бакленде, и отдаю письмо Артании. А нет ли у неё снотворного?..

Слышится громкий стук в ворота. Не желая попасться на глаза Громадинам, Артания быстро суёт нам крошечный мешочек со снотворным, и спешит к парому. А мы открываем ворота.

Через полчаса я увижу и пойму, как быстро и страшно, совершенно того не желая, можно пролить чужую кровь. И как невозможно потом смыть её с рук.

***

Мы быстро добавляем, почти не глядя, содержимое мешочка во все блюда, которые остались на столе после обеда, и открываем ворота. Громадин на этот раз всего двое. Рыжий, с которым так «подружился» наш Дедидах, и Тёмный.

Но этот раз они ведут себя куда более вызывающе. Осматривают дом, заглядывая во все углы, покрикивая, раздают указания. «Это что? Фонарь в доме? Убрать! И это тоже. И это. Ничего, малявки, наведём у вас настоящий порядок».

Мы молча подчиняемся. Украдкой наблюдаю за Тёмным – устоять перед едой он не смог, и понемногу пробует от всего, что стоит на столе. Значит, скоро уснёт! Рыжий, наоборот, ни к чему не прикасается, да и Тёмного одергивает, но, в конце концов, пробует что-то и сам. Что бы мы делали, если бы один начала засыпать, а второй нет?..

Но до этого ещё далеко.

Рыжий осведомляется, грамотна ли я, и усаживает писать приказы. «Пиши: «Всем хоббитам мужского пола явиться к тюрьме. Подпись – господин. Нам нужно десять штук, пиши давай!

Я медленно вывожу буквы, дописывая первый приказ. Из вредности – иначе не скажешь – подписываю последний «Газпадин». Всё равно Громадины неграмотны... В следующих экземплярах ошибок появляется больше и больше. Всё, шесть штук и хватит. Считать, наверное, они тоже не умеют.

Я подхожу к Рыжему с пачкой приказов в руках. Готово. «Вот и хорошо. Пойдёшь с нами, приказы развешивать». Я сперва думаю, что придётся только выйти за ворота, и прикрепить прямо возле Бренди-холла, как вдруг соображаю – если приказов так много, скорее всего, меня сейчас потащат за Реку. А что потом? В тюрьму?

За это время мы уже успели неоднократно шепнуть визитёрам, что в еде было снотворное. Но и мы, и они плохо представляли, что именно должно было произойти. Заснут? А через сколько времени? А если то, что выпито, выпито «по жизни», а не «по игре»? А... В общем, неважно. Неизвестно, что бы получилось, если бы всё пошло, как задумывалось – то есть Громадины бы мирно уснули. Да и неважно – «история не любит сослагательного наклонения».

Громилы выводят меня за ворота. Я оглядываюсь, смотрю на небо и вижу, что надвигается огромная туча. На мне только тонкая блузка и юбка. «Можно я пойду переоденусь? Холодает». Громадины кивают – и на том спасибо – а я спешу обратно.

Потом не раз я задавала себе вопрос – а что было бы, если бы я тогда не вернулась в дом? Но я вернулась.

Накинув шаль, выхожу за ворота... и застываю. Пока я была в доме, наши дети решили подкрасться к Громадинам и что-нибудь сотворить Почему и на этот раз мы не отправили их в лес?.. Просто не успели.

Ипомея выходит за ворота и начинает «заговаривать зубы» чужакам, чтобы отвлечь внимание от детей. Поздно. Заметили.

Я выхожу как раз в тот момент, когда они хватают няню. Ипомея хрипит и начинает валиться на землю, я бросаюсь к ней. «Что вы делаете!» Что, что... Рыжий обхватывает меня за шею, глядя на Даскаласа, который тоже уже выбрался за ворота и что-то сжимает в руках. «Не подходи, иначе...» Иначе он меня прикончит? Понимаю, что ощущают заложники.

Дальше плёнка прокручивается очень быстро. Рыжий оглушает меня, я падаю прямо на лежащую на земле няню, начинается заварушка, удары, крики... Не оглушённая, в отличие от меня, Ипомея может двигаться. Я поднимаю голову – вокруг лежат другие члены семьи. Они тоже оглушены, Хильда ранена. А рядом – один из Громадин, тот, Тёмный! Рыжий сбежал.

Ипомея, оказывается, падая на землю, прикрыла телом валявшийся там топор. Она быстро оттаскивает все ещё неподвижные тела в дом (откуда только силы взялись!), и возвращается к Тёмному. «Добиваю».

Я, шатаясь, добираюсь до ворот. Прошло всего несколько минут, как я отсюда вышла. Ладно, рефлексии – на потом. Где Рыжий?
Надо отдать должное нашим игротехам – несмотря на всю путаницу, которая сложилась вокруг ситуации со снотворным, ушедший Рыжий всё-таки возвращается.

А вот и он. Буквально подползает к воротам, громко хрипит и стонет. Но почему? Мы же подсыпали снотворное! Снотворное, а не яд! А он кричит, ругается, и в то же время просит о помощи.

Кажется, мы растерялись. И вдруг Селли – наша юная Селли – которая только что была рядом с раненой матерью, разъяренным зверьком выскакивает за ворота. «Вот тебе, вот!» Ипомея едва успевает оттащить её, но всё уже кончено.

Как там пишут в книгах, «за несколько минут здесь разыгралась кровавая драма»?

***

Постепенно приходим в себя. Хотя роковые удары нанесли только двое из нас, содеянное распределяется на всех. Неважно, что я или кто-то другой к оружию не прикасался. То, что сделано, сделано всеми. Мы не хотели убивать – но сделанного не вернешь. «Состояние аффекта», как, наверное, мог бы выразиться господин Грабб, попытка защитить близких – всё это понятно. Но ужасное чувство «замаранности» не проходит.

А пока нужно что-то делать. Ведь в любой момент Громадины могут нагрянуть снова. Итак, наша версия – да, двое Громадин приходили. Побыли здесь, всё осмотрели и ушли. А что дальше – знать не знаем. И где они – тоже не знаем. (Где... В Старом Лесу, где же ещё).

Я настойчиво изгоняю из головы строчку: «Всем благовониям Аравии не смыть...»

***

Громадины не заставляют себя ждать. На этот раз их не двое, а много больше. И настроены они куда более враждебно, чем в прошлый раз. Такое впечатление, что они знают – или чувствуют – что здесь произошло. «Недавно к вам отправились наши люди. С тех пор их никто больше не видел».

Мы, как и собирались, не скрываем, что нас недавно навещали. Да, их было двое. Да, они к нам приходили. Да, потом ушли. Нет, мы не знаем, что с ними.

Непонятно, верят ли нам Громадины или нет. Скорее, второе. Доказательств нет, но это никому и не нужно.

Меня и сидящих рядом на скамье родственниц оглушают. Я тихо откидываюсь назад, благо, за спиной стол, который и не даёт упасть. Нашу великолепную норку-гостиную срывают, и, приоткрыв глаза, я вижу, как рушится зелёный шатёр...

Когда мы приходим в себя, нас связывают. Морщась, я делаю вид, что меня тошнит – раз оглушили, значит, сотрясение мозга. К нам толкают Розамунду Бэрроуз – хранительница Мусомного Амбара почему-то с ними. Наверное, вели куда-нибудь... «Лечи их, быстро!»
Госпожа Розамунда чуть не плачет, у неё дрожат руки. Как лечить, если она и не умеет, да и нет ничего, кроме воды. Она даёт нам попить, но это помогает мало. «Лечи их! – Но как?..»

Дальнейшее помнится смутно. Часть Громадин вышла за ворота – с собой, в тюрьму, они забирают Селандину и Мелиссу, с нами остаётся только один. Вернее, одна. Да-да, женщина. Темноволосая, в чём-то красном. И тут стоящие рядом со мной сбрасывают не очень туго завязанные верёвки и бросаются в сторону Старого Леса. «Бежим!» И все Брендибаки, кто может стоять на ногах, убегают.

А я остаюсь. Почему? Сама не знаю. Мне казалось, что если я останусь, это хоть как-то смягчит гнев вернувшихся людей.

Громадина вне себя. Она бросается в погоню и кричит вслед двум убегающим: «Если вы не вернётесь, я её прикончу!» Речь обо мне. Но, конечно, они её, бегущие со всех ног через кусты, не слышат. Громадина возвращается ко мне.

Когда я оставалась, у меня и в мыслях не было, что я была, наверное, единственным членом семьи Брендибаков, которого не могли убить. Впереди была ещё игротехническая сцена с моим участием.

Возвращаются остальные Громадины. Та, в красном, горячится. «Я крикнула им, что убью её, и, если теперь этого не сделаю, моему слову не будет веры. Нас перестанут бояться!» – «Да зачем она тебе, эта старуха! Мы увели отсюда двоих, в тюрьму – можем отыграться на них».
Меня не убивают. «Всего только» небрежно ранят кинжалом и уходят.

***

Вернувшиеся из леса члены семьи застают грустную картину. Разорённый Бренди-холл, и я в луже крови. Они бросаются меня перевязывать, и тягостное чувство захватывает всех.

Это... Это какая-то другая сказка! Не хочу, не хочу здесь жить, вживаться в этот мир, который всё больше заливает кровью!

Оставаться в Бренди-холле нам теперь нельзя. Значит, нужно укрыться в Старом Лесу, маленьком временном укрытии, построенном когда-то. Долго мы там не протянем, но хоть сколько-то... Уходят все, кроме Пальмы – она остаётся ждать сына.

Начинается дождь, и, конечно, никто не идёт в мокрый лес – все достают белые хайратники. Тот, кто придёт сюда, увидит лишь разорённую нору и пятна крови.

А тем временем мне снится сон...

***

Мрачное, серое небо. И две фигуры, друг напротив друга. Двое Громадин. Тот, что слева – высокий и стройный, на нём одежда из металлических пластин. Справа – мрачный, чёрный, точь-в-точь как те, кого мы осенью встречали на дорогах. Только ещё страшнее. Под низко надвинутым капюшоном нет лица, сплошной мрак.

У них длинные кинжалы – кажется, такие называются «мечами», и они сражаются. Тот, что слева, внезапно снимает железную шапку с головы, и на плечи ему падают волосы. Это Громадина-женщина! Красивая женщина, совсем юная... Такую я и не могла себе представить. Но Чёрный наносит ей сильный удар, и она падает на колени. Тут я замечаю ещё одну маленькую фигурку – она лежит на земле, кутаясь в плащ. Нет, не лежит, а ползёт. Прямо к Чёрному! И ранит его в ногу кинжалом. Девушка-Громадина тоже наносит удар, и Чёрный падает. Все трое теперь лежат почти неподвижной грудой на земле, и только фигурка оборачивается. Я наконец вижу бледное лицо.

Мерри!!

***

Рассказываю сон Хильде, Ипомее и остальным. Это не обычный сон, мне не могло просто так присниться, чего я наяву и представить себе не могла! Они качают головами, мол, мало ли, как бывает...

Но Сарадоку, оказывается, снилось то же самое! И это уже заставляет задуматься. Думать – это всё, что нам остаётся. Ведь мы сидим в Старом Лесу...

Однако страшное известие настигает нас и там. Селли убили в тюрьме! Мы не верим. Селли? Нашу девочку?..

Селли, непоседа и хохотушка. Селли, светлые косы с зелёными лентами, белые носочки и чёрные башмачки. Селли, румяные щёки и светлые глаза. Селли, которая, закусив от усердия губу, пишет гусиным пером письмо очередной подружке. Селли, которую удаётся отправить в укрытие, уговорив, что она должна присматривать за Томериком, без неё он не пойдёт. Селли, дочка Хильды и наша с Сарадоком племянница.
Так не должно было быть. Если бы они тогда убили меня, они бы не сорвали злость на ней. «Если бы я осталась, – повторяет Хильда, – они бы убили меня. А не её».

Что бы ни случилось потом, этой потери не вернуть. И даже если всё закончится хорошо, по-настоящему счастливы мы не будем уже никогда.

***

Два письма, чудом дошедшие до Бренди-холла, только усугубляют чувство бессилия.

Одно – от кузины Розамунды. Она была в осаждённом Тукборо, а потом ей и всем остальным, тем, кто не принадлежал к семейству Тук, пришлось оттуда выйти. Теперь они в тюрьме. Ещё до этого письма до нас дошли слухи, что двое старших мужчин-Болджеров погибли. Наверное, это твой супруг Одоакр и его племянник Родерик...

Розамунда, родная, я знаю, что тебе плохо. Ты просишь нас помочь, ты с такой надеждой пишешь об этом... Я готова заплакать. Потому что ничего поделать не могу. Робин в тюрьме, Додерик тоже, Сарадок все ещё болен, я не оправилась от раны, Бренди-холл разорён, мы наведываемся туда только изредка... Я даже не могу отправить тебе ответ – не с кем.

Прости меня.

Второе письмо – от Дедидаха. Сам он неграмотен, поэтому письмо под его диктовку писал фермер Мэггот. Оба они тоже в тюрьме.

Да, Дедидах подружился с Громадинами. Да, он поселился в норе мэра (а успел ли он в ней пожить?..). Да, он довёл Сарадока до сердечного приступа.

Но ведь он... наш. Ставший родным за все эти годы. Он так любит Сарадока, он так относится ко мне... Он просил Артанию Болджер отправить ему лекарство... Вот и теперь он спрашивает, как здоровье хозяина, и передаёт деньги, чтобы мы купили Томми чего-нибудь сладкого.
Они обманули тебя. Ты надеялся завоевать их расположение, ты даже поссорился с нами из-за этого, а в результате очутился в тюрьме. Бедный, милый, глупый, обманутый Дедидах Хафтон.

Вы читали «Цветы для Элджернона»? Если да, то поймёте, что чувствовала я, когда читала это письмо.

Дедидах так и не вышел из тюрьмы. Мы так никогда больше и не встретились. Он так и не узнал, что ни я, ни Сарадок на него давно уже не сердились...

Прощай, Дэди.

***

А потом была гроза. И ливень. И снова гроза. И до следующего утра мы жили и в этом мире, и вне его.
Кто из Брендибаков забудет, как мы пытались растопить самовар без трубы? Сперва используя в качестве мехов пустую пластиковую бутылку (она постепенно наполнялась дымом, который, сдавив её, можно было потом выпустить струёй), а потом – ножной насос. Взявшись за руки, встав в круг, мы плясали вокруг самовара хоббитскую «брызгу-дрызгу», распевая «Гори, гори ясно, чтобы не погасло», и каждый по очереди наступал ногой на насос. И так несколько кругов.
Вернулся призрак нашей Селли, и Робин с Додериком временно вышли из тюрьмы, чтобы вернуться в неё наутро, а потом были гитара и песни – но не вокруг костра, у которого из-за дождя нам удалось посидеть меньше получаса, а вокруг расставленных на земле четырёх свечей. Что, как оказалось, не хуже.


***

«Хмурое утро». Мы по-прежнему в Старом Лесу. На случай, если Мериадок вернётся и не застанет нас, Сарадок оставляет прикреплённую к стене записку: «Если ты вспомнишь, куда водил тебя отец в день совершеннолетия, сможешь встретиться с родителями». Но когда это будет?

Мы с супругом неподалёку от Городьбы. Кажется, у ворот какой-то странный шум, но на Громадин непохоже. Шум приближается – кто-то идёт к нам. Выглядываем из-за дерева...

Необычно высокая для хоббита фигура, тёмный плащ... Но ведь это же Мерри! И вот я уже лечу по высокой мокрой траве, путаясь в длинных юбках, спотыкаюсь, падаю, и влетаю прямо в объятия сыну. Он вернулся, слышите, вернулся!

***

Сзади подходит Сарадок, откуда-то выбегают Хильда, Ипомея, Минто и Митко, Томми, Марго и остальные. Мериадок пришёл не один, но сперва я даже не обращаю на его спутников внимания. Что мне до них? Вот он, такой высокий, ещё красивее, чем раньше, только похудел... И одежда – странная, такая не похожая на нашу: длинный тёмный плащ, заколотый у горла брошью в виде листьев... Но расспрашивать не хочется ни о чём. Главное, что он вернулся!

А вместе с ним – и Перегрин, и Фродо Бэггинс, и Сэм... Мы так ждали, и верили, и... И теперь должны рассказать обо всём, что здесь творилось. Налетает радостная толпа, Томми так и наскакивает на кузена – ещё бы, тот похож теперь на героя какой-нибудь сказки. Объятия, поцелуи, возгласы...

Но спадает волна первой радости, и я тихонько рассказываю Мерри о том, что Селандины больше нет. Разорённый Бренди-холл он видел уже и сам... Лицо его, и так ставшее за время отсутствия более строгим, мрачнеет. А когда я, собравшись с духом, рассказываю о происшествии с бандитами, о снотворном и том, что пришлось их добить, он мрачнеет ещё больше. «Не надо так. Не надо так больше, мама». Разве же мы и сами не корим себя за случившееся...

Кроме четырёх путешественников здесь, оказывается, ещё и ширрифы. И господин Грабб. Мерри поворачивается к ним, а мы, его семья, тихонько стоим, стараясь не мешать разговору. Потому что разговор нелёгкий.

Судя по всему, на разорённый Шир они уже насмотрелись, и теперь будут пытаться взять дело в свои руки. Ширрифы, служившие новой власти, смотрят смущённо. Но кто из нас без греха? Мы точно так же смущённо смотрели на Мериадока пять минут назад, хотя и по совсем другой причине. Но, кажется, ширрифы и господин Грабб готовы теперь, что называется, «искупить вину».

Мы возвращаемся в Бренди-холл. Перегрин уходит к Тукам; ещё, говорят, Коттоны готовы взяться за дело. Пока он не вернется, Мерри и Фродо Бэггинс побудут с нами.

Всё в доме так и так надо привести в порядок, но теперь это нужно вдвойне. Кажется, что вместе с теми, кого так долго ждали, Бакленд возвращается жизнь. Марго, Ромашка, Ипомея, Хильда, Камомилла и я так и мечемся по дому. Прибрать разорённый, вымокший стол и накрыть заново; вскипятить воду для чая, приготовить завтрак – ведь наверняка они голодны!

Перестилаем покрывала на лавках, достаём парадные, «мозаичные» тарелки, и вот я уже разливаю кофе по белоснежным чашкам (семейный сервиз остался цел, вот удивительно), ставлю на блюдца, и подаю сыну и гостям. Фродо и господин Грабб беседуют, и я краем уха улавливаю, что адвокат излагает всё то, что случилось в Шире, «с самого начала», то есть с того дня, как Мерри, Пиппин, Фродо и Сэм покинули Крикхоллоу...

Завтрак готов. Сэму, кажется, всё-таки удаётся накормить Фродо, положив тому в тарелку с кашей побольше соусов, а вот тарелка Мерри, увы, так и остаётся нетронутой. Но я не решаюсь настаивать. Он так повзрослел...

И постепенно нарастает любопытство – где, как он провёл всё это время? Я, наконец, рассказываю о сне, в котором видела его и девушку-Громадину. Мерри подтверждает – да, так всё и было на самом деле. А девушка эта, добавляет он с тихой улыбкой, очень красивая. Я верю, хотя рассмотреть толком не успела – это же всё-таки только сон был, а вот остальные ахают и удивляются. Чтобы Громадина – и красивая! А что ты ещё видел?..

Томерик так и вьётся вокруг Мерри, ему всё хочется потрогать – и плащ, и висящий на поясе меч. Конечно, он тут же начинает выпрашивать разрешения идти драться с Громадинами. Кажется, охваченный порывом, он даже готов признать Мерри своей мамой, «потому что только мама может такое разрешить»,– разумно отвечает Мериадок.

«Мерри, Мерри, скажи мне да!» И вот они стоят рядом, младшее поколение Брендибаков – и самое младшее. А висящего на стене, как раз между ними, портрета смотрит на них Горбадок Брендибак. Вот оно, наше прошлое, наше настоящее – и наше будущее.

***

Возвращается Пиппин, и остальные тоже начинают собираться. Они собираются освободить из тюрьмы всех, кто там сидит, и выгнать Громадин из Шира. Это же так опасно... Но что ещё остаётся? Даже господин Грабб отправляется с ними, сжимая в руках «боевую сковородку». Мы уговариваем его остаться, но куда там... «Тогда хотя бы не лезьте вперёд, держитесь в последних рядах!»

После коротких сборов Бренди-холл снова пустеет. Фродо ещё более тих и спокоен, чем раньше, зато Мериадока не узнать. Вместо юного, довольно легкомысленного хоббита – уверенный в себе, энергичный, ведущий за собой других... Нас остаётся только надеяться, что, обретя его так неожиданно, не потеряем снова...

А Томерику всё-таки удаётся сбежать. И Минто тоже. Но Томми ведь совсем маленький! Хоть бы за ними там кто-нибудь присмотрел... И снова ждём.

Через какое-то время со стороны переправы доносится шум. Мы такого никогда раньше не слышали, но сомнений не остаётся – это шум битвы. И, не выдержав, мы с Сарадоком, Хильдой и Митко спешим к парому. Переправляемся на ту сторону, но ближе подойти не решаемся – только Митко тихонько рыщет по кустам. Шум постепенно затихает – кажется, битва окончилась. Слышны крики, зовут лекаря... Там же наверняка есть раненые, а то и убитые... что же там с нашими?

С нашими, которых вскоре приводят-приносят в Бренди-холл, всё не так, чтобы очень плохо, но и не так, чтобы хорошо. Томми ранили! Хильда прижимает его к себе, и не понимает – ругать его или жалеть. Мало ей потери дочери, так ещё и младший сын... Но Томми и так напуган, его трясёт.

А Даскалас, кузен Даскалас, ранен, и довольно тяжело. Его тоже нужно срочно отпаивать снадобьями... Мы сидим рядом, а он только по временам приходит в себя. А Мерри? Ну, хотя бы с ним всё в порядке.

Возвращается Минто. Захлебываясь от волнения, бурно жестикулируя, он рассказывает нам, что произошло около Бэг-Энда.

«...И вышел старик, весь в белом, и Фродо сказал ему уходить, а тот бросился на Фродо с ножом, но у него ничего не вышло, и Фродо не дел его убить, всё равно, говорит, пусть уходит, а тот позвал кого-то, и из Норы вылез, чуть не четвереньках, тёмный такой и противный, и за стариком, а Фродо говорит ему, ты, мол, можешь остаться, а старик говорит, вы думаете, он хороший, а знаете, что он с вашим Лотто сделал, он его убил и съел; а тут этот как прыгнет к старику, и ножом его, и убил, и тут его самого тоже убили; и дым поднялся на этом месте!»
Мы в ужасе. Да, никто из нас не любит Лобелию, но потерять сына, да ещё чтобы тот погиб такой ужасной смертью... А кем был этот старик? Оказывается, Лотто уже давно не был главным, заправлял всем этот, в белом. Теперь всё позади. Громадин прогнали, Шир свободен. Даже не верится!

А вот господин Грабб, оказывается, умер после боя от сердечного приступа. Ах, адвокат, адвокат... Просили же мы Вас остаться... Оказывается, контору свою он завещал Минто. Подумать только, этому юному шалопаю! Но кому же, как не ему – ведь он Бэрроуз... Сам Минто тоже в ужасе от того, что ему предстоит, но мы пытаемся его утешить – будет читать книги и потихоньку разберётся. Правда, за дела придётся браться прямо сейчас – сколько дел, требующих вмешательства адвоката, скопилось за последнее время...

А где же Мериадок? Он всё ещё улаживает какие-то дела, и мы решаем сами отправиться к нему.

***

Шир-за-Рекой непонятен. Кто-то суетится и спешит по делам, кто-то, наоборот, спокоен, не сказать, безучастен. Перегрин, по слухам, собирается жениться. Это-то хорошо, но где же Мериадок?

К счастью, мы почти сразу наталкиваемся на него. На мой вопрос, почему же он сразу после победы не отправился домой, герой начинает как-то подозрительно мяться. «Понимаешь, мама, тут такое дело...» Не выдержав, я не даю закончить: «Уж не такое ли, как у Пиппина?» Оказывается, именно такое! Переживания продолжаются – не успев оправиться от всех предыдущих потрясений, нам с Сарадоком предстоит превратиться в свёкра и свекровь.

И кто она? Голос сына мгновенно смягчается и звучит нежно и мечтательно: «Её зовут Ивушка...» Так. Я знаю только одну Иву, Иву Плаумэн, помощницу хозяйки трактира...

Да, это, оказывается, она. Конечно, невестой наследника Бренди-холла была бы рада стать любая, а не только худенькая девочка-сиротка, но ведь главное, что Мерри вернулся, и выбрал именно её... Я подавляю вспыхнувшее на мгновение желание, чтобы сын выбрал кого-нибудь другого. Пусть будет Ива.

А идущие впереди Сарадок и Мерри беседуют о книге, которую первый пишет давно, и теперь, с помощью сына, надеется пополнить. А может, и сподвигнуть того написать собственную. Интересно, помнит ли Мерри, что в ближайшие несколько лет ему предстоит стать автором великого труда «О травах Шира»? :) Сын начинает рассказывать о странных животных, которых он видел в далёких краях – олифантах. Огромных, как дерево – они такие большие, что ездят на них не верхом, как на пони, а в специальных башенках, которые ставят этим самым олифантам на спину.

За разговорами оказывается, что мы уже дошли до дверей трактира. Мерри направляется к Иве – кажется, невеста ещё не знает, что она уже невеста. :) Последовавшую трогательную сцену может представить себе любой, кто хоть раз делал предложение, и любая, которая хоть раз его принимала. Кажется, семья Брендибаков начинает понемногу оправляться от потерь.

Фродо Бэггинс тоже здесь. Понемногу присутствующие усаживаются за стол – наверное, нужно пить за победу. Вот только победа эта получилась слишком горькой... Тут же, в трактире, мы только что встретили Розамунду Болджер. На её лице – одна усталость. Теперь всему Ширу придётся вот так, потихоньку, изживать эту усталость и приходить в себя.

Фродо, тем временем, рассказывает историю о двух хоббитах, один из которых предал другого. «Что бы вы, друзья мои, сделали с предателем?» Все бурно начинают предлагать разные варианты наказаний, даже юный Томерик вмешивается. «Связать и так оставить». Мне невольно вспоминается, как мы хотели держать бандитов связанными в Старом Лесу...

А голос Фродо звучит по-прежнему тихо и спокойно. Даже слишком тихо и спокойно для того, думаю я, кто, несомненно, прожил последний год не менее бурно, чем мы здесь.

Хоббит, оказывается, пощадил того, другого. И дело от этого обернулось только к лучшему. Потому что милосердие важнее справедливости. «Так выпьем же, друзья мои, за милосердие».

За милосердие!


3.09.2006
Tags: РИ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 54 comments