Терн (Марьяна Скуратовская) (eregwen) wrote,
Терн (Марьяна Скуратовская)
eregwen

Отчёт Эльвинг


***

Теперь приходится вспомнить и о них. Я забываю о своих благих намерениях, которыми, как известно, дорога кое-куда вымощена, и начинаю говорить – что не уверена в праве сыновей Фаэнора на Камни; не готова отдать их им, потому что не знаю, что станет с миром, если это произойдёт. Не обходится и без классических «рук по локоть в крови». Успела ли сказать о том, что, если отдам, это будет означать – моя семья погибла даром?.. Не помню. И как за соломинку хватаюсь за сказанное Мориэль: «Жизнь дороже Камня. Но есть нечто дороже жизни, и это честь». Что ж, пусть будет хотя бы так.

Маблунг напоминает о том, что согласно Клятве, данной сыновьями Фаэнора, они должны преследовать всех, кто держал Камни и хранил их у себя. Все мы, получается, уже виновны, уже подлежим преследованию... Они предложили нам защиту – вы сможете принять её? От них?

Мы говорим и говорим. О том, что Аэрниль уплыл на Запад, и, может, там найдёт для нас защиту. Что Маглор и Маэдрос не собирались идти на Гавани, но вот, однако же, прислали послов с требованием вернуть Камень – так чему верить, каком слову?

Каждый решает сам за себя, говорю я жителям Гаваней. Как только стихнут зимние бури, тот, кто хочет покинуть город, страшась нападения, может отплыть на Балар. Я не сочту это малодушием. Каждый решает за себя.

Но рефрен «Никто не предпочтёт гибель детей чему бы то ни было» все ещё звучит в ушах, и я ощущаю, что отдаю город на заклание. Все мы заложники сюжета, что поделать...

Ухожу в дом, в комнатку Маэрэт – нервное напряжение выплескивается слезами. Но Гвиллас находит меня и довольно суровым голосом (или мне так показалось? Никому не понравится, когда его отвлекают, пусть даже и от малоприятного занятия :) заявляет: «Не время плакать». А то я не знаю...

Выхожу в «гостиную», сажусь на скамью, Гвиллас рядом. Вскоре заходит Маблунг, мы молча обнимаем друг друга, и через несколько минут я чувствую, что окончательно пришла в себя. Вставайте, правительница. Вас ждут дела, может, и не великие, но необходимые.

***

Снова гости с Амон Эреб. Мне докладывают, что несколько эльфов стоят у ворот Гаваней, не собираясь входить, и желают – ни много, ни мало – увидеть Камень. Это не «официальные» послы, значит, их действительно привело сюда стремление хотя бы посмотреть на Силеврил. Или... что-то другое. Оставить их под воротами? Странная и бессмысленная ситуация. Правда, если я выйду (а как иначе, потому что с Наугламиром я не расстаюсь), смысла особо не прибавится. Ну что ж, хорошо. Может, и много чести, да кто будет считать?

Иду через весь город, стражники распахивают ворота, и я становлюсь «на пороге» Гаваней Сириона, лицом к лицу с пришельцами.

– Итак, что ищете вы здесь?

Да, действительно, нолдор с Амон Эреб пришли сюда, чтобы полюбоваться Камнем, который видели когда-то ещё в Амане. Что ж, их можно понять. Силеврил прекрасен...

– Ну что ж, смотрите. Сильно изменился Камень за эти годы?

Я бы думала о том, что он успел побывать в короне Врага, в брюхе Кархарота, в руке моего деда, Берена, на шее Лютиэн, а потом Диора. В Амане, на Севере, в Оссирианде, в Дориате, а теперь здесь. Я бы думала об этом, если бы меня не мучила мысль – чего действительно хотят пришельцы. Просто полюбоваться красотой? В наше страшное время... особенно, если учитывать, что именно было в недавнем письме с Амон Эреб.

И когда я разворачиваюсь, чтобы уйти, внезапный возглас:

– Постой!
Короткая заминка, пришельцы говорят что-то друг другу и... уходят. Маблунг смотрит на меня.

– Догнать их?

Я колеблюсь. Что значило это «постой»? Мелькает мысль, что они хотели остаться, но я тут же отвергаю её. Невозможно. Тогда что же? Может, они хотели сказать что-то ещё, но не захотели в последний момент? И я киваю. Догнать.

Вскоре Маблунг с отрядом возвращаются. Нет, ничего нового сказано не было. Пусть так.

***

А мирная жизнь Гаваней идёт своим чередом. Самым что ни на есть мирным. То дерево, выросшее на границе с чужим огородом, стало его затенять, то ещё что-нибудь. Растут ведь не только деревья – но и сердечные склонности. И вот уже Маблунг торжественно объявляет о помолвке своей дочери. Жених и невеста, оба в белоснежных одеждах, кажутся не просто счастливыми – а ослепительными. И мы радуемся вместе с ними. Но, оказывается, это не единственная пара... Дайриэн и Фаэлин, оба из Дориата, тоже, оказывается, успели сделать в Гаванях то, чего не сделали дома – влюбиться друг в друга. И дочь Хэтласа, Ласбелин, тоже готова отдать свою руку – художнику Гвильмару.

Счастливы не только юные красивые пары, счастливы мы. Влюбляемся, вступаем в брак – значит, жизнь продолжается, значит, у нас есть будущее...

А вскоре после поединка в стихах – между Маэрэт и Таурионом, из которого оба выходят победителями – Маэрэт тихо сообщает мне, что Таурион уйдёт, но... вернётся за ней. И вновь вспыхивает надежда – ещё одно чудо может сбыться. Ну и что, что Маэрэт – человек, а Таурион – эльф? Ведь родители моего отца тоже...

А наш целитель Аурниль приносит странные вести – до него, того, кто когда-то едва не погиб, разыскивая в лесах Дориата моих братьев, дошли слухи о том, что Элуред и Элурин... живы! Что орлы нашли их и отнесли в Оссирианд, где они и живут теперь.

Солнце пронизывает синюю ткань, и ветви качаются перед глазами – это не может быть правдой. Но разве чудес не бывает? А вдруг?..

***

Бывают. Но, видимо, не сегодня. У ворот трубят. Посольство с Амон Эреб. Ещё одно. Но на этот раз там младшие сыновья Фаэнора... Я вхожу в дом, сажусь, медленно и усилием расправляю складки платья. Руки дрожат, нельзя, чтобы это кто-то заметил. Возле стола стоит Гвериль, справа – Гвиллас, слева – Маблунг. Я не вижу их, потому что смотрю только вперёд, не поворачивая головы, но знаю, что они рядом.

Входят послы. Может быть, я даже видела их четверть века назад – не помню. И к счастью. Но сыновей Фаэнора не узнать невозможно – два близнеца в красно-чёрных одеждах, волосы, отливающие огненными сполохами на солнце, слепящем глаза; волосы, вошедшие едва ли не в поговорку.

Они садятся на скамью напротив меня. Двое других послов становятся рядом. Началось.

Я смотрю на Амроса и Амрода. Может быть, кто-нибудь и «пытается не выдать чувств», но это не про меня. Их нет, этих чувств. Никаких.

Им больно. Им плохо – я это вижу. Я даже в чём-то их понимаю. Но понимаю, а не чувствую. Не ненавидеть – бóльшего для вас, сыновья Фаэнора, я сделать не могу.

Они не требуют. Они просят. Голос Амроса настолько тих, что я боюсь не расслышать слов. Защита. Они предлагают защиту в обмен на Камень. Мне?.. Мне принять защиту от них? Лучше бы это вообще не было сказано. Хотя какая разница, если мой ответ будет тем же самым... Но на какое-то мгновение возмущение захлестывает меня. Да как они могут? Разве же не понимают, не чувствуют, что дочь Диора и Нимлот никогда, никогда не примет помощи от тех, кто убил её семью? И тогда невольно сами собой вырываются слова: «А вы примете «воинскую помощь и защиту от Моргота»? Может быть, я и пожалела бы об этих словах, но времени нет.

Я старалась не думать о прошлом. Я не забыла Дориат – но отодвинула его в самый дальний угол памяти. И даже сейчас, когда вы сами невольно напомнили мне об этом, я не чувствую ненависти. Мысленно произнося слово «убили», я чувствую только холод. Прошлого не вернешь, и мертвых не оживишь. Но это предложение... Вы же заставляете меня вести себя так, как будто я вас ненавижу!

И снова мне предлагают защиту. От Врага с Севера. Они действительно не понимают... Нет, это не лицемерие – эльдар не могут быть лицемерны. Это непонимание. И, наверное, им действительно кажется, что так будет лучше.

Я не хотела. Я обещала себе, что не буду говорить при вас о Дориате, но губы холодно выговаривают. «Скажи, как ты думаешь, если вы убили отца, дочь, братьев – а после этого предлагаете защиту матери, потерявшей все – она должна эту защиту принять?» Я не хочу укорять, я хочу, чтобы вы поняли – такое предлагать нельзя. Требуйте, ссылайтесь на свои права, кричите. Но не предлагайте помощи дочери тех, которых сами же... Сорвалась. Что остаётся подумать послам с Амон Эреб, как не то, что Эльвинг мстит за свою семью?

Камень, Камень... Почему именно этот, висящий на моей шее, вам так нужен? Потому что вы не можете забрать остальные два? Вы пытались когда-то, да. Не получилось. А повторять попытку со столь малыми силами – бессмысленно. Значит, нужно забрать сначала тот, который добыть легче?

Вы уже не просите, не предлагаете, а умоляете. Амрос встаёт и делает несколько шагов вперёд. «Милосердие... милосердия...» Должно ли молить о милосердии тому, кто сам не был милосерден? «Будь лучше нас - в этом ...» А я могу? Почему вы считаете, что я могу сделать то, что сами вы не сумели, не захотели, не смогли?

И новая волна захлестывает меня, и сам собой появляется на губах привкус горя – Дориата, заставляя на этот раз напомнить уже безо всяких иносказаний, кто пришёл, и к кому пришёл. Дело ведь не только в том, что было, а в том, что вы говорите здесь и сейчас... Но кто это поймёт, кроме меня самой и тех, кто меня знает?

Я не могу быть к вам милосердной, что означает отдать Камень. Это – не красивая безделушка. И он давно уже не мой. Силеврил принадлежит Городу, я просто ношу его. И разве я сама прошу так много? Подождать. Просто подождать до тех пор, пока не вернется мой супруг. Прошу, всячески отгоняя от себя мысль, что же будет потом, когда он действительно вернется. И что будет, если Аэрниль предложит отдать Камень.

Видимо, это действительно слишком много.

- А если он не вернется?

От этого вопроса у меня резко перехватывает дыхание. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Но если всё-таки?..

Амрос и Амрод прощаются – хотя, наверное, это называется иначе, и выходят. Им, видимо, совсем плохо. А мне, наверное, хорошо.

Двое других послов остаются. Я не знаю их имён, и узнаю только позже – Гвиниль и Гваэлах. Гвиниль начинает говорить о том, что будь передо мной человек, человек, даже не эльда, умирающий от яда, неужели я не дала бы противоядия? Человек... Я сама человек. Или нет. Не знаю. Но это не важно. Если всё так просто, яд и лекарство, как можно быть жестокосердным и не отдать лекарство? Действительно. Наверное, я жестокосердна, потому что не могу сделать такой малости. Что там – просто поднять руку и снять Камень с шеи. Пожалеть тех, кто умирает от яда. В самом деле, что мне стоит...

Стоит – всё.

А Гваэлах начинает говорить, что с помощью Камня они смогут победить Врага, и воцарится мир, и я могу быть королевой прекрасных свободных земель... Понимаю, вам нужно уговорить меня любой ценой, но эти слова больно бьют, потому что мне едва ли не предлагают выкуп... Если не можешь отдать противоядие просто так, то смотри, что мы можем предложить взамен.

Круг замкнулся. «Ждите». Я тоже буду ждать.

***

Маблунг уходит провожать послов, мы остаёмся втроём – я, Гвиллас и Гвериль. И вспоминаем сказанные нам на прощание слова: «Ваша судьба найдёт вас». Наверное, хорошо, что они были сказаны напоследок и я ничего уже не успела ответить. А может, так или иначе на стала бы отвечать. Что сказать тому, кто говорит «твоя судьба найдёт тебя», имея в виду, что сам он станет рукой это судьбы? Рукой с мечом. Уж лучше сказать прямо... Или всё-таки не лучше?

Делать вид, что нападения не будет, уже невозможно. Возвращается Маблунг. Мы будем обороняться, а дети... всех детей Гаваней нужно будет где-нибудь укрыть. Кажется, тогда мы и заговариваем о необходимости найти убежище на берегу.

***

Я снова сзываю народ Гаваней, и рассказываю о том, что просили и что предлагали послы с Амон Эреб. «Не знаю, что будет дальше». На самом деле знаю – как и все остальные. Но, по крайней мере, пытаюсь делать вид, что будущее может сложиться по-разному. Или нападут, или не нападут.

На море бушуют зимние штормы, но если кто-нибудь готов рискнуть – пусть попытается уплыть на Балар. Или же остаётся. А можно и отправиться на Амон Эреб – скажем, тем, кто полагает, что сыновья Фаэнора в своём праве. Я снова предлагаю сделать выбор – каждому за себя. А мой выбор – прежний. Ждать возвращения Аэрниля. А может, всё ещё обойдётся?..

Вместе с Гвиллас возвращаюсь к дому. Оказывается, Маэрэт не присутствовала на «вече», и снова я говорю всё о том же и всё о тех же. Что будет, если Аэрниль не вернётся? Этот вопрос уже не бьёт так сильно, как раньше. Наверное, я привыкла. И снова пытаюсь объяснить, что я действительно жду своего супруга, что это – не повод оттянуть принятие решения. Повод, если захочется, можно ещё какой-нибудь придумать.

А картина прекрасного будущего, который обрисовал Гваэлах, так и тянет меня назвать её «о дивный новый мир». Что я в результате и делаю – вслух. Потому что чувствую всё сильнее, как вину за то, что может случиться с этим прекрасным городом, перекладывают на мои плечи. Мои – и жителей Гаваней.

Как там поётся:

Чёрный камень, чёрный камень, черный камень в пять пудов
Так не тянет, так не тянет, как проклятая любовь...


***

А пока мы будем жить, делая вид, что ничего страшного не случится. Правда, не всегда это получается. Про Камень так просто не позабудешь.

Я разговариваю с Лосенором, который уговаривает меня вернуть его. И я снова повторяю, что не могу, не вправе, что нужно ждать...

Подходит Да-Тхун. О чём мы говорили? О чём-то очень важном, но воспоминания ускользают – я-то не эльф. Или, во всяком случае, только наполовину. :) О жизни, о смерти, о судьбе. О том, что ждёт детей. Дети будут жить, я знаю, я чувствую. «Ты знаешь, что их судьбы будут разделены?» Да, и это. Но почему и как – этого мне увидеть не дано. Может, и к лучшему...

Ко мне приходит Хэтлас. Хэтлас, некогда покинувший Куруфина. Но у эльфов долгая память... Художник, которому теперь больше приходится стоять на страже у ворот, чем рисовать. Он протягивает мне рисунок. Профиль на фоне грозового неба – мой портрет. Гроза сгущается и сейчас. Лучшего подарка Хэтлас не мог бы мне сделать. Но оказывается – может. Он остаётся в Гаванях, что бы не случилось.

***

Я пел о богах, и пел о героях, о звоне клинков, и кровавых битвах;
Покуда сокол мой был со мною, мне клекот его заменял молитвы.

Да, в текстах написано, что нападение на Гавани Сириона было неожиданным. Однако делать вид, что всё хорошо, хотя сам прекрасно помнишь и понимаешь, к чему дело идёт, очень сложно.

Ожидание становится невыносимым, и я ухожу. Ухожу подальше в лес, на маленькую солнечную поляну. Просто постоять, зажмурившись и подставив лицо солнцу. Присесть на поваленный ствол, побыть в тишине, и, главное, одной. Хотя бы несколько минут. Сделать вид, будто нет этого бремени – и в буквальном, и переносном смысле – на плечах.

После маленькой передышки возвращаюсь к воротам, где наши воины тем временем разминаются. Эльнари, эльфийка из авари, непрозрачно намекает, что лучше бы мне уйти подальше от ворот. Я всё понимаю, логики в моём присутствии нет, но не объяснять же, что нападающие должны увидеть меня почти сразу... Кажется, пришлось об этом рассказать прямым текстом. :) Но Эльнари, которая, конечно, хочет как лучше, время от времени повторяет попытки меня увести. Если бы я могла...

Продолжаю стоять у ворот, признаваясь себе, что не только других, но и себя не могу заставить «стать в угол и не думать о белом медведе». И звук рога, тягуче-тревожный, приносит облегчение. Началось. Идут.

Воины бросаются к воротам, девы Гаваней начинают носить с условного берега условные камни (мешки, набитые сеном). Носят по двое, и на лицах – настоящее напряжение, как будто камни оттягивают руки. Лучники поднимаются на галерею. А мне остаётся самое важное.

Возвращаюсь к дому и нахожу Гвиллас. Тяжелое кольцо Барахира легко снимается с руки и переходит из ладони в ладонь. Прощай, друг и советница. А вот и дети. «Вы пойдёте с Гвиллас и будете во всём её слушаться». Я обнимаю сыновей по очереди, пытаясь делать вид, что ничего страшного не происходит, и обещаю, что со мной всё будет хорошо, и я потом к ним приду. Тяжело давать обещание, зная, что его не сдержать. Зато Гвиллас своё сдержит и будет с детьми, что бы ни случилось. Мы расходимся, они – в укрытие, я – к воротам.

Я только собираюсь тронуть за плечо стоящего передо мной Фаэлина (кем, кем я вздумала прикрываться от нападающих? этим хрупким мальчиком в бархате?) и попросить, чтобы он дал мне знать, когда увидит Маэдроса или Маглора – это будет знаком, что мне пора бежать... как ворота вылетают. И внезапно я чувствую себя зрителем, который сидит в первых рядах кинотеатра, мечтая очутиться там, на экране, в первых же рядах, но битвы, и вдруг с ужасом, а вовсе не упоением, обнаруживает, что очутился именно там, где хотел. Но только это страшно. Очень страшно. Мир на мгновение становится черно-белым; шлемы, закрывающие лица и оттого страшные вдвойне, ростовые щиты – всё это движется вперед, сминая и так немногочисленных защитников города.

Много позже я вспомню, что такое со мной уже было. «Четвертая стража», Минас-Анор, цитадель, внезапная эпидемия черной немочи, падающие на землю люди – и мир, ставший черно-белой кинопленкой. Только тогда её прокручивали медленно, а теперь – быстро. Чересчур быстро.

Кто-то кричит рядом – неужели я сама? Черно-белое кино становится цветным, я подхватываю юбки, разворачиваюсь и бросаюсь назад, не слыша, но чувствуя, что за мной бегут. Мелькают цветные колонны, стол, трон – на бегу срываю корону и бросаю её куда-то в сторону стола. Деревья, деревья, тропа, ещё немного, топот за спиной нарастает, но вот уже условленное место – тонкое деревце, согнутое аркой. Я срываю плащ, швыряю на землю, а сама бросаюсь вправо – в «море». И тогда, уткнувшись лицом в траву, начинаю рыдать. Что и буду продолжать делать в течение последующих двух часов.

Ко мне подходит кто-то из войска сыновей Фаэнора, склоняется и пытается рассмотреть моё лицо. Кто это был – не знаю. Кто-то высокого роста, с тёмными волосами. «Больше не знают о нём ничего». Зачем? Подозреваю, что хотел удостовериться, всё ли со мной в порядке «по жизни». Когда человек лежит на земле и рыдает, подумать можно всякое. Я отворачиваюсь, и он отходит.

Послевкусие битвы куда горше, нежели она сама. Отовсюду доносится «лекаря!», кого-то несут; я слышу крики Маэрэт, ищущей детей, и понимаю, что сейчас их должны найти. И сказать, что произошло. Страшное чувство полного бессилия – меня не существует здесь и сейчас, ничего изменить нельзя, можно только стиснуть зубы и постараться не выть в голос.

И самое острое, самое невыносимое чувство, которое внезапно нахлынуло – это невозможность оплакать тех, кто погиб. Я впервые в жизни понимаю, насколько это может быть нужно – не погибшему, а тебе самому. Все подобные сцены из литературы перестают казаться наигранными. Что с ними – Маблунгом, Хэтласом, Фаэлином, Маэгтином и другими?.. Рухнуть рядом, погладить руку, и плакать, плакать... Я завидую, бешено завидую оставшимся в живых жителям Гаваней – потому что они могут это сделать и сделают, а я свой долг не отдам уже никогда.

Я почти ничего не вижу – но слышу. Слышу, как находят убежище, где спрятались Гвиллас и дети; слышу, как ещё одним камнем падают слова: «Правительница Гаваней бросилась в море» – вот так, сразу, резко, не смягчённые ничем. Слышу, как зовут целителей, как несут на городскую площадь раненых и убитых. Постепенно там собираются все – и жители города, и пришельцы. А я?...

Неподалёку дом правителей, и, повязав на лоб белую шелковую ленту, я, как можно тише и незаметнее, прокрадываюсь туда. Приподнимаю занавес у заднего входа и оказываюсь в крохотной комнатке Маэрэт, отделенной от остального дома ещё одним занавесом.

Мысленно благодарю Маэрэт за то, что она устроила себе пусть и маленькую, но отдельную комнату. Здесь меня никто не увидит, даже если войдёт в дом. Подхожу к входу, и, стараясь встать так, чтобы меня не было видно снаружи, прислушиваюсь к происходящему на площади. Холодный голос говорит о том, что город разрушен, защищать его некому, и что теперь те, кто пожелает, может уйти на Амон Эреб. А дети? Детей они забирают с собой... Голоса гаваньцев переплетаются с этим холодным голосом, протестуя, но спорить бесполезно. Бесполезно и мне желать сейчас оказаться там.

Я едва успеваю отшатнуться и скрыться в комнате Маэрэт, как входит.. сама Маэрэт. А вместе с ней – мои дети.

Я слышу, как няня успокаивает их, как Элрос говорит о семейных реликвиях, которые лежат в сокровищнице – меч моего прадеда, Аранрут. И топор Туора... Всё правильно. Они должны это забрать. А кольцо Барахира я отдала Гвиллас ещё перед штурмом, и когда-нибудь она обязательно отдаст его наследникам рода. Только бы Маэрэт не вошла в свою комнату – забрать какие-нибудь свои вещи, только бы никто не услышал, как я давлюсь слезами. Я затаиваюсь, как могу – и они наконец уходят.

Ворота Гаваней захлопываются за теми, кто пришёл сюда незваным, и за теми, для кого они успели стать домом. Я знаю, что Гвиллас не оставит Элронда и Элроса, и Маэрэт наверняка ушла вместе с ними... Прощайте.

Гавани пустеют, а мне нужно идти. Куда?..

***

Просыпайся, королевна, надевай-ка оперенье,
Полетим с тобой в ненастье - тонок лед твоих запястий...


Я углубляюсь подальше в лес, туда, за жилую часть лагеря, где стоят палатки. Видеть никого не могу, но и меня никто не должен видеть. Но под одной из сосен... Грант! Пса привязали перед штурмом и он тоскует. Завидев меня, единственную живую душу, которая может сейчас скрасить его одиночество, Граша бросается ко мне. Поводок натягивается, и, когда он падает на спину, радостно подставляя мне брюшко, впивается псу в шею. Я пытаюсь перетащить это чёрное воплощение искренней радости, но оно слишком тяжелое. Приходится встать, подойти поближе к сосне, к которой привязан поводок, Грант бросается следом... И так, гладя пса, запуская руки в густую шерсть, чувствуя, как тёплый язык лижет мне пальцы, а нос тычется в колени, я успокаиваю и уговариваю его и себя. Заодно. «Всё будет хорошо». Наверное, никто не мог бы так успокоить меня в тот момент, как он.

За каких-то десять минут бурного общения с лучшим псом в мире я прихожу в себя. Объясняю ему, что мне нужно уйти, но я скоро вернусь. Хочется верить, что он понял – но уж очень жалобно повизгивает, пытаясь броситься вслед за мной.

На границе между жилой и игровой частью лагеря сталкиваюсь с Сэмом-Фалталимом, нашим корабелом и одним из хозяев Граши. От него узнаю, что Маблунг жив. И Фаэлин! Один из камней, лежащих на душе, долой. Значит, не все защитники Гаваней погибли! Камень возвращается – не все, но всё же...

Я возвращаюсь к псу. Ещё не стемнело. Пора ли идти на назначенную встречу или можно не спешить? Глажу Грашу напоследок и иду в поле. Ждут ли меня там, или придется ждать мне... Вдруг поодаль я замечаю фонарь в виде шара. На земле под ним кто-то сидит, скрестив ноги, и пишет. Море шумит. Я подхожу и тихо опускаюсь рядом. Поле и в самом деле похоже на море... Вот он, мой Валинор. Но совсем не желанный.

Больше всего я боюсь, что сейчас меня начнут расспрашивать – кто ты? откуда? – и придётся заново проходить через всю боль, оставленную хотя и позади, но ещё слишком близко. Однако сидящий молчит, и я сама начинаю разговор.

Я бесконечно благодарна смотрителю маяка, которого сыграла Остинг – за то, что получила именно то, в чем нуждалась тогда, хотя и сама этого пока не понимала. Смотритель маяка только задавал тональность, а пела я сама.

Эльф, который сидит на берегу, и записывает всё, что видит. Ветер меняет направление, море стихает или наоборот, начинает шуметь – всё попадает в записи. И я. А раз так, то нужно назвать своё имя. И я начинаю говорить. Сперва о муже, Аэрниле, которого потеряла, а потом нашла. Смотритель записывает, а я вспоминаю, что Дирхаваль точно так же записывал всё, что происходило, что казалось ему важным. Дирхаваль? Гавани? И я, сама того не замечая, рассказываю дальше – о том же Дирхавале, который записывал историю Турина, об остальных своих родичах, о детях. Детях... Но боль притупляется с каждым словом, как будто я рассказываю уже не о себе. Смотритель маяка пишет, а я говорю и говорю – о том, что когда-то любила читать истории о других, а теперь он запишет и меня, а, значит, и я попаду в историю... Через шесть с половиной тысяч лет почти то же самое прочувствует и поймет Сэм Гэмджи.

Я легко встаю и прощаюсь, поблагодарив. За что? За то, что и после меня теперь что-то останется. Пусть даже только эти записи.

***

Шелком - твои рукава, королевна, белым вереском - вышиты горы,
Знаю, что там никогда я не был, а если и был, то себе на горе.


Куда идти?.. У приоткрытых ворот никого нет. Я выскальзываю в них и сажусь под деревом рядом с городской стеной. Зачем? Почему? Не могу объяснить, решение было внезапным. Знаю только одно – я должна побыть рядом с Городом, который потеряла, и который пал потому, что я приняла определенное решение. А что оно не могло быть другим – никому от этого не легче. И менее всего – мне.

Закутываюсь в плащ, накидываю белый шелковый капюшон и закрываю лицо руками. Никого не хочется видеть, и жалею я только об одном – что не могу стать невидимой. В Городе налаживается жизнь, я слышу чьи-то голоса, кого-то вижу мельком... В нескольких шагах от меня, у самых ворот, перерезает себе горло один из эльфов с Амон Эреб. Он хотел вернуть деву, которая пришла с войском, но осталась в Гаванях. Ах, да, «оппозиция ее величества»... Но между мной и всеми остальными стоит прозрачная стена. Я знаю, что не двинусь с места до тех пор, пока не взойдет Звезда – вот тогда Эльвинг будет свободна.

Не думаю ни о чем. Сперва шепотом напеваю польскую песню – куплет со словами «Zal, zal, serce placze», потом и на это сил уже нет. Окаменела. Позже мне сказали, что сидела я так больше полутора часов. В конце концов, я понимаю, кого напоминаю себе – статую Ниобы. Я жду Звезду, но в то же время не хочу ее видеть. И когда из ворот выходят жители Гаваней, и проходящая мимо Эльнари бросается меня поднимать, я начинаю вырываться. Ноги не держат, объяснять, почему я не хочу идти вместе со всеми, не хочу и не могу. И только когда Звезда всходит и все поворачивают обратно, я встаю и вхожу в Город, теперь уже имея на это право. Всё.

Еще минута, и я стою у пиршественного стола в окружении любимых людей и эльфов, чьи-то ласковые руки снимают с меня белую ленту-хайратник, обнимают, и я чувствую, как будто на меня набрасывают еще один плащ, необыкновенно мягкий и уютный – из любви и тепла.

***

На следующее утро, когда мы разбираем и складываем вещи, на столе в доме Эльвинг я нахожу рисунок углем, которого вчера там точно не было. Стена, дерево, фигура, закутанная в плащ и спрятавшая лицо... Да это же я! Вчера, у ворот.

Бессильно опускаюсь на скамью. Значит, это ещё не конец?

Несколько месяцев после этого дня я не смогу ничего носить на шее.

Мне бы вспомнить, что случилось не с тобой и не со мною,
Я мечусь, как палый лист, и нет моей душе покоя...


P.S. А знаете, о чём я мечтала? Чтобы спустя две Эпохи после падения Гаваней Сириона, на крутых ступенях высокой башни, что стоит на севере Амана, прозвучали торопливые шаги. И в комнату с белёными стенами и окнами, выходящими на Запад, окнами, под которыми реют птицы такие же белоснежные, как стены башни, где сидит и ждёт та, что порой присоединяется к птицам, шагнул Элронд.

Naneth!


Эпиграфы – из песни Хэлависы «Королевна».
1.03.2006
Tags: РИ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 44 comments