Терн (Марьяна Скуратовская) (eregwen) wrote,
Терн (Марьяна Скуратовская)
eregwen

О молодых офицерах

Не очень хорошо, наверное, цитировать Ф.В. Булгарина сразу после Пушкина, но позволю себе привести отрывок из его воспоминаний, сентиментальнейшую историю времён русско-шведской (Финляндской) войны 1808-1809.

"Граф Н.М.Каменский квартировал в большом крестьянском доме. Было около семи часов вечера. Дежурный адъютант доложил об офицере и потом ввел его в комнату. Граф сидел за столом, на котором лежала развернутая топографическая карта Финляндии. Он повернулся на стуле, взглянул быстро на офицера, и сказал: "Вы знаете последнее происшествие. Взбунтованными мужиками, которые разбили наш транспорт с продовольствием и перерезали прикрытие, начальствовал пастор. Меня известили, что пастор теперь дома, верстах в пятнадцати отсюда, и пробудет у себя до завтрашнего дня. Поезжайте туда, и захватите его. Долго мы гладили по головке этих господ, но они не унимаются, и на этом разбойнике я покажу первый пример!". Глаза графа при этих словах засверкали. "Вы приедете в пасторат около полуночи, -- продолжал он, -- и если пастор дома, то его легко схватить. Может быть, у него в доме находятся и его сообщники; берите всех, кого застанете, и возвращайтесь как можно скорее. Не думаю, чтоб вы встретились с шведами на этой дороге, а встретите вооруженных мужиков -- бейте! Подойдите ближе. Вот вам на карте этот пасторат; запишите название его и этого геймата... Дорога прямая, а в геймате возьмите проводника. Если исполните хорошо поручение, я вас не забуду, а оплошаете, строго взыщу -- Прощайте!"
Это было в первой половине сентября, когда ночи в Финляндии уже темные и холодные. Дорога была не дурная, но пролегала большею частью через леса. В геймате (т.е. крестьянском доме) офицер нашел хлебное вино, которым поподчивал своих солдат, и взял насильно проводника на крестьянской лошади. Уже с вечера носились тучи, а ночью полил проливной дождь, холодный, с крупинами града, и завыл страшный ветер в лесу. Для подобного поручения это была благоприятная погода, потому что вой бури заглушал конский топот, и дождь усиливал мрак. Но и офицер, и солдаты продрогли и промокли до костей. -- Наконец залаяли собаки. Вот и пасторат! Двор огорожен был палисадом и ворота заперты. В одно мгновение уланы выломали несколько палисадин, вошли на двор и сняли с крюков ворота, а между тем офицер с унтер-офицером побежали к крыльцу пасторского дома. Лай собак выманил из людской избы работника; его схватили и связали арканами, так же как и проводника. Немедленно окружили дом пастора, и офицер постучался у дверей.
Полуодетая служанка отперла двери, и едва удержалась на ногах, увидев русских. Офицер успел, однако ж, выхватить у нее свечу из рук, и вошел в комнаты. За офицером шел унтер-офицер с заряженным пистолетом. Первая комната была пуста, дверь в другую комнату заперта. Офицер постучался. Послышался звук огнива, и раздался женский голос: "Сейчас!" Вышла пожилая женщина со свечей и, увидев офицера, задрожала и отступила до дверей.
- Где пастор? -- спросил офицер по-шведски.
- Не знаю... его... нет... здесь!
- Вы мать его?
- Нет... теща!. -- Офицер хотел перейти в другую ком нату, но пожилая женщина заступила ему дорогу на поро ге, крича: "Луиза, Луиза! Русские русские, за твоим му жем!" -- При всем уважении к женскому полу офицер дол жен был оттолкнуть почтенную старушку, и быстро вошел в спальню.
В углу стояла двуспальная кровать с ситцевыми занавесями. Офицер бросился к кровати, и увидел, что два места явственно означали, что на постели покоились недавно два человеческие существа. На стуле лежало мужское платье. У изголовья кровати помещался огромный, высокий шкаф дубового дерева, а возле шкафа стояла женщина с грудным младенцем на руках, в одном белье, с наброшенным на грудь платком. Офицер остановился...
Легко вымолвить -- женщина... но какая женщина! Ничто не переносит так быстро мысли и чувства с земли на небо, как женская красота. Прочь гнусная чувственность! -- В женской красоте я вижу крайний предел того изящества, которое разлито в различных видах во всей природе; вижу ту дивную гармонию, которая связует невидимо все существа, и понимаю, что это то самое блаженство, которого жаждет и к которому стремится душа высокая! Какое из небесных светил действует на душу человека сильнее взгляда красавицы? Есть ли музыка сладостнее голоса прекрасной женщины, и что трогательнее, убедительнее ее покорного молчания? -- Офицеру был двадцать один год от рождения -- и перед ним стояла красавица... нет, более, нежели красавица... стояла мать и с трепетом, с отчаянием во взгляде, с полуоткрытыми устами ожидала решения своей участи...
- Говорите ли вы по-французски или по-немецки? -- спросил офицер.
- Говорю на обоих языках, -- отвечала женщина, не спуская глаз с офицера и прижимая младенца к груди.
- Где ваш муж?... Он должен явиться к нашему генералу, -- сказал офицер по-французски.
Молодая женщина смешалась.
- Его здесь нет...
- Генералу донесли, что он дома.
- Он уехал с вечера.
- Куда?
- Не знаю.
- Постель и платье изобличают вас, -- возразил офицер.
Женщина опустила глаза. На бледном лице ее выступил румянец, и она наконец проговорила шепотом:
- Я спала с маленьким...
- А платье?
- Оставлено перед отъездом.
Офицер сделал шаг вперед, и тут собачонка стала лаять, то оглядываясь на шкаф, то бросаясь на офицера. Молодая женщина снова побледнела и едва держалась на ногах... но вдруг, как вдохновенная, приблизилась на шаг к офицеру и сказала с сильным выражением чувства:
- Если б даже муж мой и был дома, то неужели вы решились бы взять его от жены и ребенка, и передать на явную погибель? Мы знаем, что ожидает его... мы читали ваши прокламации! Погубя его, вы убьете весь род его, отца его, мать, меня и это несчастное дитя! Я не переживу его ни одной минутой и брошусь в воду с этим несчастным сиротой!.. -- Молодая женщина воспламенялась с каждым словом. -- Камень у вас или сердце? Есть ли у вас отец, если ли мать, сестра или брат? Неужели вы их обнимаете теми же руками, которыми умертвите целое семейство?.. Хотите крови, хотите видеть смерть человека -- убейте меня!.. -- Раздражительность молодой женщины дошла до высочайшей степени; глаза ее пылали, лицо покрылось не румянцем, а багровым цветом, голос дрожал, грудь силь но вздымалась... Офицер боялся за нее...
- Успокойтесь! -- сказал он, прерывая речь ее. -- Зачем же ваш муж подвергал такой страшной участи себя и свое семейство? Зачем он не оставался спокойно в своем доме?
- Клянусь вам Богом, и прошу его, чтоб он настолько был милостив ко мне и к этому младенцу, насколько я говорю правду; клянусь Богом, что муж мой никогда не думал вмешиваться в восстание народа! Его принудили, взяли насильно! Ландсман пришел сюда с толпой вооруженных, хмельных крестьян, и как ближние к пасторату крестьяне не хотели вооружиться, то это приписали внушению моего мужа, его и принудили идти с ними невзирая на мои просьбы и слезы. Ландсман враг моего мужа, и как я ничего не хочу скрывать перед вами, то скажу, что вражда их происходит от соперничества. Ландсман -- сватался за меня... он хотел скомпрометировать моего мужа, и он же верно известил вашего генерала об участии его в восстании... Муж мой невиновен; он не хотел сражаться с русскими, не стрелять в них, не предводительствовал... он был между крестьянами, как в плену...
- Ужели все это правда?
- Клянусь! -- сказала торжественно женщина, подняв ребенка и устремив глаза к небу.
Можете ли вы дать мне честное слово за вашего мужа, что он не только не примет никакого участия в войне, но и удалится немедленно в Швецию? Теперь еще пора. Ваше войско верстах в тридцати отсюда...
Могу дать честное слово и даю его, и притом уверяю вас, что он и без того завтра же будет в шведском войске, и при первом случае переедет в Швецию.
- Итак, вашего мужа нет дома? -- промолвил офицер. Молодая женщина снова опустила газа, и тихо произ несла: "Я уже вам все сказала..."
- Итак, прощайте! -- сказал офицер, взглянув в пос ледний раз на молодую женщину; но она бросилась к нему, как исступленная, и схватив за руку, воскликнула: "По стойте! Скажите мне вашу фамилию?"
- Зачем? Это лишнее!
Нет, счастье мое, счастье всего нашего семейства будет неполное, если мы не будем в состоянии произносить вашего имени при каждой молитве, благословлять вас! О, скажите, скажите, ради Бога, как вас зовут?
Офицер сказал свою фамилию.
- Еще одна просьба, -- прибавила молодая женщина, -- Возьмите на руки этого младенца, благословите и поцелуйте! Это будет ему на память и принесет счастье!
Офицер взял младенца на руки, перекрестил и прижал к сердцу. Мать залилась слезами и, положив руку на плечо офицера, сказала сквозь слезы: "Да воздаст вам Бог добром, благородный человек!.". Она не могла долее выдержать, и бросилась в кресло, рыдая...
Офицер сам прослезился, отдал ребенка матери молодой женщины, взглянул еще раз на красавицу, еще раз поцеловал младенца, и вышел из комнаты.
-- А что, ваше благородие; ведь разбойник-то, кажет ся, дома? -- сказал унтер-офицер, ожидавший развязки в первой комнате.
- Вишь как все перетрусили!
-- Нет, братец, я обыскивал; ушел сегодня к шведам, да и нам пора скорее убираться в лагерь, чтоб не попасть к ним же в руки. Вели скорее садиться на кон!
Ветер не переставал бушевать, дождь лил по-прежнему, но офицеру было душно. Кровь его была в волнении. Он был растроган и не в ладах с самим собою. Хорошо ли он сделал, или дурно, этого не мог он разрешить, потому что увлекся чувством, а не рассудком, поверив на слово жене и матери... Точно ли пастор спрятан был в шкафу, к которому приступ защищала собачонка? А если пастора там не было? Если пастор в самом деле невиновен и увлечен был насильно, мог ли бы он это доказать, да и стали ли бы его слушать в такую пору, когда нужен был пример строгости; а против него было показание? Граф Н.М.Каменский был добр, но он был скор и притом выведен из терпения. Одним словом, он мог решить участь человека! Такими мыслями обуреваем был офицер, когда возвратился в лагерь. Надлежало отдать отчет графу Каменскому.
- Не застал дома пастора, ваше сиятельство; он с вечера отправился в шведский лагерь.
- Быть не может! Мне донесли наверное, что он дома и до сегодня будет ждать отца...
- Верно, донесение несправедливо, ваше сиятельство! А впрочем, жена его уверяла меня под присягой, что пас тор вовсе не намерен был действовать против нас, но что был увлечен насильно взбунтованными мужиками, которыми предводительствовал враг его, Ландсман!..
- Шашни и сплетни! А вы и поверили! Ландсман донес на пастора; пасторша сваливает вину на Ландсмана - а вы и уши развесили!.. Верно, пасторша хороша собой?
Офицер молчал.
- Отвечайте!
- Не дурна.
- Ну вот и беда посылать молокососов!.. Извольте идти на гауптвахту... под арест!
Тем дело и кончилось. На другой день выступили в поход; через три дня завязалось сражение, и офицеру возвратили саблю.
На возвратном пути из Улеаборга в Петербург, в Гамлекарлеби офицеру отведена была квартира в весьма хорошем доме. Хозяйка была зажиточная и пожилая вдова. Едва офицер успел переодеться, служанка пришла просить его к хозяйке в гостиную. Офицер исполнил желание хозяйки. Она сидела на софе, а возле столика, в креслах помещались две ее дочери, прекрасные собою и в полном цвете юности. Когда офицер вошел в комнату, все встали, и хозяйка подошла к нему, взяла за руку и посадила возле себя на софе. Офицер заметил, что дамы были встревожены, и не понимал причины.
- Ваша фамилия N, как мы узнали от вашего слуги? -- спросила хозяйка.
- Точно так, -- отвечал офицер, не постигая, к чему это клонится.
Хозяйка взяла офицера за руку, пристально смотрела ему в лицо, и сказала с чувством: "Вы добрый человек, господин N, и мать ваша должна быть счастлива!" Офицер все еще не догадывался, в чем дело, но, взглянув на девиц, увидел, что они утирали слезы... Он смешался. В двадцать лет от роду сердце восприимчиво.
- Признаюсь, я не понимаю всего этого! -- сказал офицер.
- Помните ли пасторшу Луизу N? --сказала хозяйка.
- А, а! Теперь догадываюсь, -- возразил офицер. -- Жива ли она, здорова ли; где муж ее?
На другое же утро после вашего посещения они уехали из пастората, и отсюда, из моего дома, отправились на военном бриге в Швецию, в Стокгольм. Пасторша -- моя племянница; она мне все рассказала, и мы записали вашу фамилию. Все, что сказала вам моя племянница, совершенно справедливо. Муж ее точно насильно уведен был крестьянами, и вовсе невиновен. Вы спасли безвинного! Когда ваша армия шла вперед, меня здесь не было. Мы боялись русских, и я уехала вовнутрь края с моими детьми, а если б я была в городе то непременно отыскала бы вас. Случай! Нет, промысел Божий послал мне в постояльцы того, кого я жаждала видеть! Вы возвращаетесь в отечество -- молитвы добрых людей дошли до Бога, и вы вышли из войны невредимы!.. Вы так еще молоды, что можете принять мой совет: будьте всегда добры, будьте всегда счастливы!..
Кажется, в этих словах не было ничего трогательного, но голос, которым говорила хозяйка (по-французски), чувство, которое все смягчает, произвели на офицера сильное впечатление. Мать и дочери ее плакали от умиления. Как ни крепился офицер, но выронил слезу...
-- Сын мой служит поручиком в шведской артиллерии. Его не было в Финляндии; он на Норвежской границе. Как бы он был счастлив, если б мог обнять вас!..
Хозяйка упросила офицера пробыть в ее семействе все время пребывания полка в городе. На другой день была дневка. Офицер провел в этом доме один из счастливейших дней в своей жизни. К хозяйским дочерям собрались на вечер подруги. Все обходились с ним, как с другом, как с братом, откровенно, даже нежно. Откровенность дошла до того, что девицы пели перед офицером патриотические песни и переводили их по-французски, и наконец советовали остаться навсегда в Финляндии и сделаться... шведом! Милые, добрые, простодушные существа!
В 1838 году этот самый офицер, давно уже инвалид, был в Стокгольме. Он вздумал прогуляться по Финляндии и Швеции единственно из любви к шведам и финнам, потому что, объехав всю Европу, нигде не нашел столько похвальных качеств, как у этих двух народов. Офицер имел при себе дерптского студента, сына своего приятеля. На третий или на четвертый день после приезда бывший офицер вышел рано со двора, обедал у русского консула за городом и поздно возвратился домой. Студент сказал бывшему офицеру, что приходил какой-то швед, человек в цвете возраста, приятной наружности, и распрашивал: служил ли бывший офицер в Финляндскую войну? Студент слышал во время путешествия рассказы бывшего офицера о войне и потому отвечал шведу утвердительно. На другое утро явился тот же самый швед, и после первого приветствия сказал бывшему офицеру: "Я давно вас знаю... со времени Финляндской войны... и почитаю себя счастливым, что могу прижать вас к сердцу... Позвольте обнять вас!"
Они обнялись и поцеловались.
-- Я возвращаю вам поцелуй, которым вы удостоили меня в первом младенчестве... Помните ли вы пастора N?
Бывший офицер совершенно забыл о происшествии и тогда только вспомнил, когда перед ним произнесли фамилию пастора.
-- А вы?
-- Я сын его... тот самый младенец, которого мать держала на руках, когда вы вошли в спальню!
Они снова бросились друг другу в объятия. На земле есть предвкусие райского блаженства: не в богатстве, не в чинах не в знатности... а в чувстве?.."
Tags: quotate
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments